В частных письмах, дневниках и записках люди писали о том, как они видели и мыслили себя в том бурном потоке событий, который обрушился на Россию в первой трети XX в - времени гигантских социальных катаклизмов и потрясений, заката и распада традиционной культуры под напором новых веяний, форсированной индустриализации страны и сплошной коллективизации, осуществляемых пол флагом строительства социализма в СССР. К примеру, И. Бунин писал "Замечательно! Все о прошлом, о прошлом думаешь и чаще всего все об одном и том же прошлом: об утерянном, пропущенном, счастливом, неоцененном, о непоправимых поступках своих, глупых и даже безумных, об оскорблениях, испытанных по причине своих слабостей, своей бесхарактерности, недальновидности и неотмщенности за эти оскорбления, о том, что слишком многое прощал, не был злопамятен, да и по сих пор таков. А ведь вот-вот все, все поглотит могила"
В этой краткой исповеди ключ к разгадке характера И Бунина, ключ к его оценке исторических событий, свидетелем которых ему пришлось стать, К революции в России он относился однозначно отрицательно. В 1917-1919 гг. на фоне спада беллетристической активности на первый план выступили публицистика и поэзия, в которых совмещались традиционные и новаторские подходы к идейно-тематическим, функционально-стилистическим планам. В берлинском издании литературно-художественного альманаха «Веретено» В. Амфитеатров-Кадашев в статье 1922 года «Поиски ключа», пытаясь найти причины «космической катастрофы», постигшей русскую культуру, литературу, историю, горестно восклицал; «Слишком многие из прежних славных деятелей литературы до сих пор не сказали своего художественного слова о революции, хотя и говорили о ней, как о явлении политическом» . Автор не сомневался в необходимости дня художников дать оценку происходящему, выполнить исторический заказ. Именно на них, по его мнению, лежала ответственность «поиска ключа» к «раскрытию страшной проблемы революции».
Фадеев очень точно сказал о том времени и о новом качестве прозы: «...это уже не плачи, не дневники для себя. Литература теперь посвящена не вообще России (...), а лично пережитому событию, обращена к сюжету конретной судьбы».