Ореол безумца Хлеоникова, поэта-дервиша, вечного скитальца, одержимого словом и малопонятными даже людям, у которых он жил, проектами преобразования поэзии, мира, прочно установился вокруг его имени. Он был для всех - и символистов, и акмеистов - слишком нов. Из всей группы кубофутуристов он был, пожалуй, самым последовательным ниспровер гателем гдадкописи символизма. Он создавал новый поэтический язык, действовавший как «заноза», тормозивший скольжение по рельефу слов, как «сильно шероховатая поверхность». Он создавал калейдоскоп необычных образов, утопических видений. Его самовитое слово - это слово овеществленное, ставшее частью пространства, наделенное энергией саморазвития, растущее как растение, строящее жизнь. « Усадьба ночью, чингизхань! » - скажет он, создав глагол действия из имени Чингизхан, Его полевой кузнечик, «крылышкуя золото письмом тончайших жил... в кузов пуза уложил прибрежных много трав» ( « Кузне чик» ): глагол «крылышкуя» образован из действий, взмахов крыльев.
Хлебников был порой неопримитивистом, искал опоры в лубке, частушке, сказке. Слово он видел не как наименование вещи, но как факт жизни, как слово-вещь, самостоятельное произведение, предметную изваянность.